«Человек наизнанку». Интервью с Р.П.Ивановой

Нет комментариев

 

«Богат только тем, что отдал»

Интервью с заслуженным учителем РФ, создателем инновационной гимназии, Раисой Павловной Ивановой

Содержание:

Предисловие

Глава 1. Мужское и женское

Глава 2. Испытание таланта

Глава 3. Призвание и выбор

Глава 4. Бунтарство в системе

Глава 5. Принципы жизни

Читать в формате онлайн-книги:

Книги были для нее наградой, которую нужно было заслужить: «Поскольку я была старшая в семье, и на мне держался дом, я должна была спросить разрешения пойти почитать, если я выполню какую-то работу. Нам не разрешали жечь свет и свечи. Поэтому у меня был единственный период, когда день начинался рано, то есть в июне. Я накануне делала много работы и поздно ложилась спать, но могла встать в 5 часов и до школы с хозяйством читала…»

Границы лицевой и изнаночной стороны в человеке всегда относительны. Что интересно, так это то, как они согласуются между собой, будучи оппозициями: как внутренние переживания отображаются на внешнем облике, в том числе, к каким приводят достижениям, и насколько то, что мы транслируем снаружи, действительно отражает внутреннюю суть.

Бывают люди — закрытые книги, бывают приоткрытые, а есть очень редкие, коллекционные издания, как Раиса Павловна Иванова – открытая книга с крепким форзацем. Как «человек переживающий» она поэтесса, эссеистка, музыкант, волею судьбы сменивший музыку на педагогику, но воплощающий мелодии в своих стихах. И именно такое восприятие мира привело ее к «человеку достигшему»: Заслуженный учитель России, кавалер ордена Ломоносова, директор инновационного образовательного учреждения в уральской глубинке, Почетный гражданин города Соликамска, депутат городской Думы трёх созывов — это лишь несколько статусов, и уже по ним можно разглядеть сильный характер, желание работать для других, быть человеком труда, нежелание соглашаться с несправедливостью и безнравственностью, но, при этом, умение идти на компромиссы. Главный вопрос, интересующий нас в проекте, — не то, как человек достигает таких результатов, а какие внутренние и внешние мотивы его на это побуждают, и какова роль литературы в этом.

Сущность «человека наизнанку» в том, что он никогда не человек-статус, но всегда переживающий, и оттого достигающий всеобщего признания. Для него душа – это «во-первых», а регалии – «во-вторых». То, что мы обычно прячем во внутреннем переживающем сосуде, переросло в ее самую что ни на есть настоящую оболочку, которая является источником мотивации, сил, уверенности в себе, вдохновения — для других, не для себя. «Богат только тем, что отдал» — фраза, прозвучавшая в нашем диалоге, и выбранная в качестве эпиграфа к интервью.

Она всегда эссеистка, она всегда поэтесса, читатель, слушатель и человек-сопереживающий, а оттого наполняющийся всем, что вокруг – поэзию постигает через музыку, живопись – через прозу, философию – через стихи. Она в постоянном диалоге с лучшими и великими. И, наполняясь, а затем, выражая принятое в своей педагогической и поэтической деятельности, оттого сама становится с ними в один круг прочно связанных смыслами людей. Потому что ее профессия, как и у всех вышесказанных, – созерцатель, а педагогика – способ передачи этих смыслов в понятной для нее материальной форме. Но такое восприятие мира, точнее, жизнь с миром идей один на один, приводит к одиночеству в обществе — настолько чувствующего человека может понять только такой же, а таких единицы, и большинство из них – уже известные люди-книги: Паустовский, Левитан, Окуджава,…

 Однако при всей ее любви к лирике, ее детство совсем не поэтично: «В семье было трое детей, я старшая, маме надо было помогать, а денег всю жизнь не хватало, хотя мама и отец, прошедший всю войну и даже испытания штрафбатом, много работали». Ей известно, что значит быть должным, в противовес своим интересам. Ей известно, что значит терять – отца, дочь, шанс реализовать свой исключительный талант,… Оттого ее главный выбор в жизни — вопреки и благодаря своим трудностям, посветить жизнь помощи другим, зная, каково это: жить в лишениях, жить в обязательствах и быть, при этом, одиноким. Одиночество души оказывается ее даром – инструментом для реализации своей миссии. Так развивается эмпатия — оболочка души, обжигаемая обстоятельствами как глиняная ваза.

Ей знакомо больше, чем сопереживание — она человек, бунтующий из-за страдания других, оттого находящий отражение себя у Маяковского, Солженицына, Айтматова, Чехова, «переживающего о своих маленьких людях»: «Как много несчастья вокруг, и оно молодеет. Детское страдание — оно самое страшное. Сплошь и рядом дети, которые страдают, но не делятся этим с родителями, не говоря уже о рядом стоящих людях. А я это чувствую, я это просто чувствую. Это, на мой взгляд, во мне сформировали вот эти книги».

Человек наизнанку всегда честен перед собой и перед другими. По совести. По нравственности. Она готова делиться страницами опыта своей жизни, которые сформировали ее жизненные принципы, но никогда не позволит менять содержание этих страниц. Она не терпит насилия, крика – и запрещает это в своем коллективе Гимназии №2 города Соликамска.

В то время как многие пытаются оставить след в реальной истории своим физическим присутствием, коллекционируя фотографии, письма, дневники, она принимает решение вкладываться не в артефакты, которые имеют свойство пропадать, а в то, что живет вечно – она оставляет след в душе каждого человека, кто хоть раз пообщался с ней один на один, а это значит, продолжает жить в нем. Чтобы быть настолько щедрым, нужно быть наполненным, поэтому литература для нее – главный источник насыщения вечного двигателя, своей души. Он становится еще более вечным, потому что части ее души развиваются, растут в других людях. И таких тысячи.

Будучи известным в образовательной сфере человеком, в своей книге жизни как лирический герой она предпочла отсутствовать, но при этом существовать в другой форме. Она мыслит, вкладывает эти мысли в других, и оттого существует. Этот человек – не книга. Это библиотека.

Человек наизнанку – отдающий, постоянно сопереживающий и защищающий другого, борющийся за дело своей жизни, бунтующий против несправедливости, живущий душой, и только потом – телом, сначала в мире, чтобы потом — в обществе. В итоге парадоксально оказывается, что этот «человек наоборот» — самый что ни на есть правильный человек в вершине его сущности – человек чувствующий.

Автор: Орина Новикова

Глава 1. Мужское и женское

— В каком возрасте Вы научились читать? Какая книга стала для Вас первой?

— Свое детство я помню с очень-очень раннего возраста. По крайней мере, я помню его еще до трех лет, и я знаю, что читать уже начала примерно в этом же возрасте. Мне приходилось быть одной, я не посещала детские сады, детские ясли. Меня сразу оставляли самостоятельной дома. Я не помню, как и кто меня научил читать, но я помню, что первая книга, которую я прочитала в дошкольном возрасте, была «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» Даниэля Дефо (скачать). Другой книги я рядом с собой не видел — это то, что мне попало в руки. Что я там поняла? Что я там не поняла? Это, конечно, остается тайной. Но уже в школе, в более зрелом возрасте, я перечитала все необыкновенные приключения героя Дефо, и они стали моим путеводителем по жизни. Книга наимудрейшая, потому что она учит не только дружбе и преодолению самых невероятных экстремальных ситуаций. Меня тогда она притянула и потому, что она учит чему-то большему. Если говорить о другой зарубежной литературе, которая ложилась на меня, — это в большинстве случаев писатели-французы.

Узнайте о новых статьях первым. Подпишитесь на рассылку! (1-2 раза в месяц)

* поле обязательное для заполнения

— Чем вызвана любовь именно к французской литературе?

— Они авантюристы, путешественники, люди-экстремалы, правдолюбцы, может быть даже люди разбойничьего духа. Не знаю, но почему-то меня это привлекало в то время. Хотя если говорить о более глубоком проникновении в книгу, я бы назвала «Овода» Этель Лилиан Войнич (скачать) — эта книга пришла ко мне в очень ранней юности, в 13 лет, и сопровождает меня каждый день и по сю пору. Я все время возвращаюсь к ее главным героям: Артуру, Джемме, их взаимоотношениям. Их бунтарство во мне тоже есть. Эти книги созвучны мне.

«Я выбираю книги по своему состоянию»

— Есть еще одна книга, которая потрясла меня: «Хижина дяди Тома», Гарриет Бичер-Стоу (скачать). Книга тоже о бунтарстве, потому что, как бы это ни было, это восстание рабов, это свободолюбие, освободительное движение, Джорж Вашингтон. Это все на меня «ложилось» в 13-14 лет. И потом она ко мне вернулась, когда вышел изумительный роман Виля Липатова «И это все о нем» (описание). Меня это потрясло буквально. Это роман 80х годов 20 столетия, а у главного героя, Евгения Столетова, на полке «Хижина дяди Тома» (скачать). Меня это настолько притянуло, и Женька, как его звали ребята, он был комсоргом на лесосеке, — мое второе «я». Хотя где я, где они, где Хижина дяди Тома, где Артур? Понимаешь? Но это какая-то замкнутая цепь. Вот это бунтарство, это непреодолимое стремление к справедливости и желание помочь ближнему, ощущение страдания и сострадания, милосердия — все это живет во мне. Я на самом деле до сердечной боли чувствую чужое страдание в миллион раз больше, чем свое собственное. Свое собственное я вообще не ощущаю. Страдание моральное — да, я его каждый день ощущаю, но я говорю сейчас о страдании другом: об общечеловеческом. Мне хочется прямо встать рядом, подбежать, подставить плечо тому, кому плохо. И говорю всегда: Господи, как много несчастья вокруг, и оно молодеет. Вот это то, что я вывела для себя, живя на постсоветском пространстве. Страдание молодеет колоссально. Детское страдание — оно самое страшное.

«Сплошь и рядом дети, которые страдают, но не делятся этим с родителями, не говоря уже о рядом стоящих людях. А я это чувствую, я это просто чувствую. Это, на мой взгляд, во мне сформировали вот эти книги».

— Повлияли ли русские авторы на Ваше формирование?

— Безусловно, русские авторы меня формировали. Это, конечно же, Чехов с его Ванькой Жуковым — я уливалась слезами по судьбе этого мальчика. Я зримо это все представляла. Этого хозяина, как Ванька писал письмо дедушке: «И он ейной харей мне в морду тыкал»… Это что-то страшное.

Рассказы Антоши Чехонте – именно раннего Чехова – меня буквально потрясали своей искренностью, своими откровениями, и как ни странно, взрослый Чехов, Чехов-драматург для меня остался загадкой. Я не могу его постичь. Это не значит, что я его не понимаю — я его понимаю, но я не могу постичь его глубину какого-то животного переживания. В каждом подстрочнике — переживающий Чехов. Он скорбит о своих «маленьких людях» — о своих героях, обо всех этих сахалинцах и так далее (подробнее об «Острове Сахалине»). Для этого надо, опять же, чувствовать. Мне кажется, мы с ним абсолютно одной культуры. Я с ним реально беседую как, в целом, и с любым писателем.

В том детстве я еще упивалась Пришвиным. Потому что светлость этого писателя на фоне трагических зарисовок тоже была нужна. Иначе как жить совсем юной особе? Как жить? И наверное, тебе уже понятно, что (пауза) …Книги были моими самыми большими друзьями…

«Книги были моими самыми большими друзьями…»

— Почему приходилось находить друзей в книгах, а не среди окружающих?

— В 50-е годы вообще все было очень сложно. Сложно в семье, сложно на улице, сложно в классе, сложно везде. И абсолютный дефицит общения, я бы сказала, в реальном мире, меня привел к книгам. Потом я прослеживала связь с героями: неслучайно Робинзон Крузо — он ведь герой-одиночка. Артур в «Оводе» — он ведь тоже один, перпендикулярно всем революционерам стоит, он другой, он способен на подвиг «потому что». Или Евгений Столетов тоже. Эти герои-бунтари, но они одиночки, у них нет дружеского окружения. Я жила с ними. И первые деньги, которые оставались с покупки хлеба, я, конечно же, тратила на книги.

Я с 7 лет стояла в очередях: в 5 утра занимала очередь за хлебом, потом ко мне приходила сестра маленькая. И вот эти копейки, сдачу, мне иногда позволяли оставить. Я как сейчас помню, что накопила и купила там книги Аркадия Петровича Гайдара, будучи ученицей начальных классов. Это были первые книги, поставленные уже в мою личную библиотеку, в которой сейчас огромное количество книг в двух комнатах от пола до потолка. С тех пор страсть не к накопительству, а к книге как к таковой в личном пользовании завладела мной. И когда у папы было хорошее настроение — а это значит, он в этот момент не вспоминал о войне, — я могла к нему аккуратно подойти, и он мне давал какие-то копеечки, рубли, трешки. Так я начала собирать библиотеку, и первыми на полке стояли книги А.П.Гайдара. Конечно, я все перечитала от корки до корки: и «Судьбу барабанщика», и «Р.В.С.», и «Голубую чашку», и «Тимура и его команду», безусловно, и «Чук и Гек» и так далее (скачать сборник). В этих книгах была идея заботы о ближнем в виде концепции Тимуровской работы, что мы и стали потом практиковать в классе, ухаживая за участниками войны: дрова кололи, воду носили, траву в огороде убирали по ночам — все это было.

8 РП Иванова

Книги в моей жизни до музыки были для меня как воздух. Я безумно любила читать, чтение привнесло в мою жизнь свет. Но, поскольку, я была старшая в семье, и на мне держался дом, я должна была спросить разрешения пойти почитать, если я выполню какую-то работу. Я спрашивала у папы разрешения: «Папа, разреши мне, пожалуйста, я вот сейчас это сделаю, я тебе обещаю, я могу почитать?». «Пятнадцать минут», — отвечал папа.

— Чтение было для вас не просто увлечением, а наградой?

— Безусловно. Безусловно. Безусловно. Я должна была спросить разрешения, я должна была заработать это право почитать. Нам не разрешали жечь свет и свечи, потому что это деньги. Мне как-то подарили фонарик, я читала под одеялом, но батарейка скоро села. Поэтому у меня был единственный период, когда день становился рано, то есть в июне — это было мое время. Я накануне делала много работы и поздно ложилась спать, но я могла встать в 5 часов, и до школы читала.

«Я должна была спросить разрешения, я должна была заработать это право почитать»

— Кто из классиков стал для Вас другом?

— Классика — моя главная привязанность. Но классика не совсем традиционная для восприятия моими сверстниками. Пушкин – это «наше все», а Лермонтов, если говорить про 19 век, — это «мое все».

Лермонтова я постигла через музыку. Я играла концерт Будашкина для домры с оркестром, и одним из фрагментов была мелодия на Лермонтовские стихи «Выхожу один я на дорогу». Когда мой преподаватель мне это пропел, эта песня стала для меня таким открытием… и я начала читать Лермонтова запоем. «Герой нашего времени» — это моя настольная книга и не потому, что ее изучают в школе. Лермонтов философ, в его лирике природы и человеческой личности снова мотив одиночества.

«В монологах Печорина «Зачем я жил? Для какой цели я родился?»— это все мое». 

— Возвращаясь к любимым персонажам, не могу не заметить, что все они мужчины. Как и когда в Вас начала формироваться девушка, женщина?

— Я себя очень долго не помню девочкой. Дело в том, что дом, хозяйство, огород, лежал на маме и на нас, детях. Я выполняла всю самую разнообразную работу в доме: я умела колоть и пилить дрова, ездила с отцом на рыбалку за подсобного, вытаскивала сети из воды. В 9 лет я вместе с ним обшила и покрасила весь дом — папа мне сделал станок, где я пилила вагонку, потом с ним вместе обшивали.

Я дружила с мальчишками, а самая близкая подруга Лилечка уехала жить в Германию с родителями. У меня у первой появился в Боровой велосипед с мотором — папа мне купил, потому что я отлично училась — я гоняла на нем в 6 классе и за пол-литра бензина давала прокатиться всем, кто хотел.

В плане внешности я всегда была дурнушкой, совершенно безобразной внешне, поэтому надо было себя как-то так и понимать. Я себя очень не любила, просто ненавидела, считала абсолютно безобразной и всегда любила только тех, кто рядом. Но при этом появлялось понимание себя – я же читала книги. Поэтому определенные жизненные установки, которые постепенно стали принципами, во мне формировались под влиянием книг, а потом уже под влиянием окружающих.

А если говорить о второй половине 19 века — это мой Лесков и мой Тургенев, который повлиял на открытие во мне женщины. Меня привлекала история дворянских гнезд… это на фоне своей жизни. Но больше всего, конечно, запомнились тургеневские девушки. Как необыкновенны героини и как мелки юноши, стоящие рядом с ними. У нас не было кино и телевидения, я рисовала себе эти образы, читая. Вот откуда во мне родилась женщина. Это было первое открытие женственности. Но больше всех на это повлиял мой муж. Витя, конечно, — это все… Это мой друг… (Пауза), мое критическое «я».

            «Тургеневские девушки – первое открытие женственности во мне».

Когда я уже стала учителем, проблема русской женщины была одна из моих любимых, тургеневские девушки занимают в ней особенную нишу. Будучи приглашенной преподавать в лицее, я делала свою собственную программу, вся программа была построена по этой проблематике. Я собирала с особой любовью несколько блоков, и блок по проблеме одинокой женской души был вынесен отдельно, ровно так же как и проблема нравственного выбора — это еще одна моя любимая тема.

— Раиса Павловна, откуда возник интерес к проблеме нравственного выбора? В качестве рефлексии в послевоенное время?

— Она пришла ко мне через мирное время. Книги, которые оказались в моих руках, привлекли меня красотой тех героев, которые этот выбор делают в пользу бескорыстия. «В жизни всегда есть место подвигу» — это не трескучая фраза. Эти герои действительно являют собой пример такого поведения. Наверное, началось все с «Как закалялась сталь» про суровые испытания жизни.

Эти книги мне были понятны потому, что меня саму жизнь испытывала будь здоров как. Нужно было все время сопротивляться каким-то трудностям. Ты спросила в начале, когда я себя полюбила — а себя любить было некогда, потому что все время была забота о тех, кто рядом, и чувство ответственности: если не я, то кто? Однажды я не купила хлеб. Мы с ребятами пробегали, и семья осталась без хлеба. Остаться без хлеба — это не была смерть, но было голодно, потому что еды-то никакой особой не было. Мы не знали вкуса масла. У нас была картошка, потому что был огород. Мы просто очень много продавали, чтобы покупать самые необходимые вещи. И, наверное, молока мы вдоволь поэтому не пили. Я помню, как мама зимой наморозила молоко, мы его продавали кружками, и как я иногда тайком на веранду выскакивала, чтобы погрызть немного этого замороженного молока или поесть сухих рожков, потому что не для этого они были предназначены.

— Для вас нравственный выбор — это выбор в пользу других, пренебрегая своими желаниями?

— Это однозначно. Это остается и по сю пору, и мои собственные дети такие же. Все мы люди одной культуры, одного мироощущения, у нас болит душа за других и, в то же время, радуется. Думать в первую очередь о ближнем — так нас сформировали в семье». Бабушка поднимала семерых детей, потому что дедушка был расстрелян в 1937 году. В семье заботились друг о друге, поэтому у меня перед глазами был великолепный пример.

Глава 2. Испытание таланта

— В каком возрасте Вы впервые задумались о том, что нужно идти своим путем, выбирать профессию?

— Я не должна была стать учителем, это произошло по недоразумению. В возрасте 9 лет у меня открыли талант, когда я пела в опере «Машенька и Медведь». У нас в школе был великолепный учитель музыки — Алексей Павлович Абраменко, участник войны, член союза композиторов, по всей вероятности, высланный в Соликамск. Он написал детскую оперу «Машенька и Медведь», и я пела заглавную партию Машеньки. В этом году (1958) открылась музыкальная школа, проводили олимпиаду, на ней услышали, как я пою. Там и обнаружили, что у меня талант. Меня забрали в музыкальную школу, там мне был поставлен близкий к абсолютному слух, и я 5 лет училась бесплатно у Владислава Михайловича Лесина.

Владислав Михайлович приехал преподавать, учили меня бесплатно по классу домры и общего фортепиано. Вокал преподавался через хор, ансамбли, было и сольфеджио — все предметы я сдавала на «5». Когда я закончила 5 класс музыкальной и 8 класс общеобразовательной школы, Владислав Михайлович (не родители, уточняет) привез меня в Пермское музыкальное училище. До этого я не была в Перми никогда, для нас это была столица. Тогда вообще ходил один поезд, и мы приехали туда как в Москву. Я помню, что играла три произведения, и обо мне говорили: «Как она владеет инструментом! Как она в позициях играет!» Пальцы у меня были короткие, я играла в позициях, у меня рука только летала по грифу. Сказали, что талант. Все предметы — специальность, сольфеджио и вокал — я сдала на «5», поэтому меня сразу зачислили на отделение народных инструментов и на вокальное.

«Я должна была приехать в июне после окончания общеобразовательной школы, чтобы сдать вступительные документы. Но в день выпускного вечера я пошла в баню и угорела».

Дома никого не было, поэтому я угорела и получила ожог. Никуда ехать я уже не могла. Чтобы не терять время и здесь же лечиться, меня отдали в педучилище. В семье было трое детей, я старшая, маме надо было помогать, а денег всю жизнь не хватало, хотя мама и отец, прошедший всю войну и даже испытания штрафбатом, много работали.

У меня были определенные успехи в музыке, а в педагогическом училище в то время был обязательный предмет «музыка» и учителя начальных классов должны были владеть каким-то музыкальным инструментом, потому что мы вели все предметы сами — должны были быть многостаночниками. А поскольку у меня за плечами музыкальная школа, со мной стали заниматься совершенно альтруистически по программе музыкального училища по классу домры приехавшие в педучилище талантливые педагоги Татьяна Александровна и Владимир Львович Богородские, преподаватели домры и хора.

Меня эта жизнь захватила. Поскольку домрой я овладела в совершенстве, я стала учиться играть на баяне и самостоятельно стала овладевать аккордеоном, при этом не забрасывала и фортепиано, а потом вдруг решила пойти в музыкальную школу на вечернее отделение учиться по классу скрипки. Поскольку я занималась слишком многим, в том числе и общественной деятельностью и волейболом, пошатнулось здоровье. Поэтому Владислав Михайлович сказал мне, что нужно выбирать. Так я оставила музыкальную школу. В то время по чуть-чуть ко мне стала приходить и литература, я начала писать стихи и прозу.

Глава 3. Призвание и выбор

— Почему Вы не попробовали снова стать музыкантом после педучилища?

Когда я закончила педагогические училище, нужно было учиться дальше, но учиться очно я не могла, потому что должна была помогать маме. В 1965, ровно через год, в той же бане, что и я, угорел папа. Он не смог выйти, мы в это время сено заготовляли на лугах. Когда его не стало, мне было 16 лет, Любочке 11, а брату Вите 8. Поэтому я стала работать с 16 лет: вела танцевальный кружок, даже заработала себе на пальто. Затем руководила хором ветеранов калийной промышленности, едва держа баян, потому что всегда была очень хрупкая и маленькая. А получив диплом в 68 году, я пришла работать в школу №4 учителем пения. В этом же году я поступила в педагогический институт. Во мне всегда боролось две составляющих: общественные дисциплины и литература — математика для меня всегда была не просто страшный суд, а голгофа. Литература и русский язык мне нравились всегда, поэтому переборола литература, и я поступила на филфак.

— По какому принципу Вы выбирали книги не для программы, а для собственного чтения?

— Безусловно, книги я выбираю по авторам. Это всегда во мне жило. Однажды прочитав что-то достойное, я потом не могу пройти мимо этого имени.

Достойный для меня – Борис Васильев. Абсолютно. Сто процентов. И я Бориса Васильева читаю всего. Его главная проблема — это проблема нравственного выбора. Везде при разных обстоятельствах, в разные эпохи, в разные времена. У него война раскрыта через проблему нравственного выбора. Просто колоссально. «В списках не значился», «А зори здесь тихие» — это разве не проблема нравственного выбора? Она кругом у него звенит. А «Кажется, со мной пойдут в разведку…», а «Не стреляйте в белых лебедей». Это уже совершенно мирное время — Егор Полушкин — но это тоже проблема нравственного выбора. Боже мой, это мое все!

Потому что выбор у человека есть всегда. И не надо говорить «у меня не было выбора». Он есть всегда на самом деле. Васильев это показывает.

— Был ли у Вас выбор стать не педагогом, а кем-то другим? Пока складывается впечатление, что это было вынужденное решение, т.к. с музыкой не получилось.

— Нет, я могла быть кем угодно. Я очень многое умею. И дочь Олечка у нас умела все, на самом деле. Я просто думаю, что это в человеке. «Хорошее, плохое, … – все в нас самих», это стихотворение из календаря для родителей школьника, на столе у меня лежит:

Хорошее, плохое, никакое —

всё — в нас самих, а вовсе не вовне!

И грош цена досужей болтовне

о внешнем состоянии покоя.

Всё — в нас самих — покой и доброта

и гена непонятная природа!

А внешнее не стоит ни гроша,

всё это — в лучшем случае погода.

(Михаил Танич. Предпоследняя строфа отличается от оригинала – прим.автора)

 Вот все в нас самих, поверь. Да, конечно, должно быть призвание. Потому что призвание — это отношение. Не будет призвания, не будет нормального отношения ни к к чему. Но есть еще чувство ответственности, когда есть «надо». Как раньше: «партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!».

Меня хоть куда бы отправили, я бы всему научилась. Я бы научилась всему. И судьба проверяла меня очень много раз, но я училась всему. Сегодня я умею делать очень много, и делаю это всегда это очень хорошо, иначе я этого делать просто не буду.

Я с огромным удовольствием готовлю, выращиваю цветы, занимаюсь творческими вещами, делаю это от души, и если я чему-то учу, то так же. В конце года в классе мне ученики всегда говорили: «Раиса Павловна, мы так и не поняли, кто у вас любимый писатель». А я обязана была показать ребенку писателей так, чтобы он сам для себя сделал выбор: это его или не его. И мне важно было перед каждым писателем отчитаться по совести: я о Вас сегодня рассказала так. Ведь это же все туда уходит.

То, что нашла свое призвание — да. Но все равно где-то вызревало, что я должна стать учителем. Мне кажется, это все предопределено. «Ничто не возникает из ничего и не исчезает в никуда» — это закон философии. Ведь меня же создали — мои предкие и, потом, вынужденные условия, в которых я оказалась, та необходимость сопротивляться чему-то. Тут оказались книги.

— Где Вы приобретали книги в советское время, в условиях дефицита?

— Приобретение книг в советское время было ужасно трудным занятием. Поэтому когда разыгрывалась библиотека журнала «Огонек» через СоюзПечать, я могла занять очередь и стоять за этими подписными изданиями. Лескова я приобрела через такое ночное бдение. Я выиграла эту подписку, я смогла ее купить.

1 РП Иванова

Мы жили в такое время, когда очень многое давали по талонам, в том числе и книги. И те истинные библиофилы, которые хотели приобрести книги, ходили в Союз Печать, потому что объявление видели: объявляется подписка на журнал Огонек. Издатели люди предприимчивые, чтобы распространить тираж, прикладывали к нему издание. Чаще всего это была классика. Нужно было выстоять очередь, а потом поучаствовать в розыгрыше книг. Было ограниченное количество Лескова, Айтматова — разное количество экземпляров. Библиотека моя наполнялась благодаря этому. Книги Лескова Николая Семеновича я приобрела именно через такое стояние. Так я открыла для себя «Праведных людей», и «Очарованный странник» — первый среди них.

— Кто из литературных героев стал для Вас эталоном педагога?

— Как раз «Праведные люди» — пятитомник, который открывается «Кадетским монастырем». Там рассказывается о директоре кадетского монастыря, с которого я стала брать пример, потому что это человек, который мне очень близок, симпатичен. Открытые кабинеты в нашей гимназии — это оттуда. Он мог не ходить ни на какие уроки, но он все знал. Все двери открыты, я хожу по коридору, мне все слышно. Мне очень важен тон общения учителя с детьми. Я хожу и слушаю, потом очень деликатно говорю о тоне общения взрослых с детьми. Потом учителям на совещании говорю, что в такие моменты надо очень ненадолго выйти из класса — нельзя травмировать ни себя ни, ни детей, поскольку крик — не средство общения, тем более, не средство воспитания — это абсолютная истина. Криком можно изуродовать человека как личность, а это страшно.

Второй образ — из повести «Первый учитель» Чингиза Айтматова, он стал моей иконой. Я перечитала всего Айтматова, это мой любимый писатель. Потом когда ему вручили Ленинскую премию, наверное, я радовалась на всем Земном шаре громче всех, потому что это было достойно. Его «Первый учитель», «Тополёк мой в красной косынке», «Верблюжий глаз», «Джамиля», «Буранный полустанок» или «И дольше века длится день». Какие там вещи, какие там легенды! А потом и «Плаха». Театрализованная «Плаха» была поставлена в народном театре в Соликамске у Е.Г.Пыльской.

«Лия пригласила мою дочь, Олечку, на просмотр «Плахи», чтобы она дала оценку музыкальному сопровождению. Она уже ходила, будучи глубоко беременной. Успела рецензию написать. Это было вначале июня. А двадцатого июня ее не стало… Вот такую память оставила».

— Раиса Павловна, получается, что тому, как быть преподавателем, как общаться с детьми, какие смыслы в них вкладывать, Вы, прежде всего, учились в художественной литературе, а не в педагогической?

— Наверное, да. Дело в том, что педагогическую литературу как таковую, вот именно литературу для педагога по его взаимоотношениям, по его контактам, по его взаимодействию я начала читать гораздо позже. Да никакой литературы, собственно и не было. Ее собственно и не было! Поэтому литературу я преподавала не по методическим пособиям, а как нас учила Нина Ивановна Грехова в педучилище и Таисия Ивановна Аксенова в пединституте — у меня до сих пор их конспекты.

Вообще любое произведение я пропускала через себя. Только так. И я с этим шла к детям. Например, у Маяковского есть «Разговор с товарищем Лениным». Этот разговор сподвиг меня написать письмо автору. И я написала, как будто бы могу его отправить, как будто Маяковский живой на самом деле: «Уважаемый Владимир Владимирович, обращаюсь к вам потому, что не могу молчать…» Я потом это письмо читала ребятам, когда преподавала литературу — они же у меня все читали Маяковского и искренне его уважали. Они хотели на экзамене вытянуть билет, чтобы там был Маяковский. Зная, что к его лесенкам-строчкам предвзято относятся, я начинала так: определите, пожалуйста, по стилю, кому может принадлежать это стихотворение:

Ты посмотри, какая в мире тишь,

Ночь обложила небо звездной данью,

В такие вот часы стоишь и говоришь

Векам, истории и мирозданью.

Говорили все, что угодно. Конечно, вспоминали Блока, — благо, он был перед Маяковским. Конечно, говорили о Есенине и Некрасове, но никто не разу не сказал, что это Маяковский.

«Тогда я говорила: ребята, теперь вы понимаете, как ошибочно судить, не зная. Как же можно, не читая, сразу судить? Нет, наверное, это неправильно».

После любовной лирики идет, конечно же, сатира Маяковского, я ее просто обожаю. Как он вообще все выхлестывал, всех идиотов, бюрократов в первую очередь, всех хапуг и так далее. Ну и патриотика, которую я тоже очень люблю.

Глава 4. Бунтарство в системе

— Как в вас одновременно уживается бунтарство и необходимость следовать правилам, соблюдать дисциплину? Потому что образовательная сфера и депутатский статус требуют следования определенному порядку, правилам системы.

— Очень-очень сложно…

— Против чего вы в этом смысле тогда бунтуете?

— Против очень многого. Всего, что не согласуется с моей нравственностью. С моими понятиями вообще о правильности уклада жизни. Но это внутренний бунт, и он очень мощный. Он такой мощный, что до дрожи. Я могу поделиться, наверное, до конца только со своим мужем, теперь, возможно, с Глебом, раньше делилась с Олей. Меня всегда поддерживала моя семья, это моя мощнейшая опора. Это люди, которые всегда делили и делят мои убеждения. Все мы люди одной культуры, одного мироощущения.

Я помню, насколько Олечка была великодушна — великодушие было главным качеством ее натуры. Она меня этому учила. Я не была великодушной: белое, черное, середины для меня не было. Когда я была директором первой школы, она меня встретит, я вся горю от негодования, пылаю от чего-то. Она мне говорила: «Мамочка, Господь с ними…» — и погладит меня. Глеб тоже абсолютный альтруист. Все мы одной породы.

«Нет, это во мне не уживается. Но я просто научилась компромиссам. Это великая наука».

Глеб меня сейчас этому учит, и он прав, потому что время другое, люди другие «о времена, о нравы» — это тоже надо иметь ввиду. И против чего я бунтую абсолютно однозначно — это против неразумности управления в нашем государстве. Начиная сверху, заканчивая низами. Мы только говорим о проектировании и результатах, а не продумываем их изначально. Но ужаснее всего — это социальная несправедливость. Я работаю в сфере, где это ощущается более всего. «Денег как грязи», а основная часть населения бедствует. Бедствуют умнейшие люди, благороднейшие люди, нужные жизни люди.

— Находите ли Вы, как и прежде, отражение текущей ситуации в современной литературе?

— Литература — это, прежде всего, люди. Ведь литературу кто-то и о ком-то создает. Если литература была открытой кладовой всего самого ценного, подмеченного в жизни, в других поколениях, в других даже эпохах, и вот оно, берите, бескорыстно пользуйтесь, и учитесь у тех поколений, то разве сейчас мы видим такую литературу?

«Писателей всегда называли «инженерами человеческих душ». Это же великое звание, это великая миссия: инженер-формирователь человеческой души».

Раньше это соответствовало истине. А сейчас о ком писать, о чем писать? Разве пишут о людях труда? Ведь не надо объяснять — труд сделал человека человеком. Достойный труд. Наверное, замечаемый и результативный труд, когда мы видим материализованные плоды своего труда. А если говорить о тех, кто трудится в материальном производстве — их же еще больше. У нас не стало литературы о людях труда. У нас не стало литературы о героях своего времени. Чему учиться у такой литературы, которой нет? Чему учиться? Где эти образы, где эти герои? Как можно поправить и подправить? Ведь делать бы жизнь с кого. А сейчас какое-то выражение появилось: ролевая модель. Вот какую ролевую модель современные люди на себя примеряют?

— Как вы считаете, какая основная культурная проблема современного общества?

— Духовная нищета, я бы так сказала. Это такая махина. Сейчас совсем не те приоритеты. Кого мы сегодня видим в литературе и на экране? Если раньше даже мелодрамы — я сейчас говорю о киноискусстве как о самом доступном виде искусства — даже мелодрамы были очень философичные. Они были о переживаниях человека и о таких ситуациях, которые действительно показывали в человеке низменное и возвышенное. Но я не вижу сейчас мелодрам о возвышенных чувствах, потому что все заканчивается либо бандитскими разборками, либо пастельными делами, либо страшными оправдываемыми безнравственными поступками.

«Сегодня в приоритете безнравственность».

— Как Вы думаете, почему во время дефицита книг, книги оказали огромное влияние на вас, и мы видим, что вы смогли достичь с помощью этих знаний, а в современных условиях изобилия книг и других источников информации, эффект получается обратный?

Литература всегда была призвана отражать жизнь — это естественно. Та литература, которая была создана в прошлые века, как ни странно, она не может быть актуальной для сегодняшней молодежи, а все начинается с молодых ногтей. Она не актуальна хотя бы потому, что кардинально изменились условия жизни. Это никак не соотносится. Я не представляю, что сейчас войду в класс и начну читать классика Пушкина:

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая.

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, в красном кушаке.

Какие из этих слов известны современному школьнику? Не понятна половина, если не все. Поэтому к вопросу «что делать?» — во-первых, менять программу произведений, изучаемых в школе. Ведь это надо каким-то образом обсуждать. Дети не читают сегодня массово.

«Вопрос: может, отчасти, они не читают потому, что они мало что понимают? Ведь это тоже одна из причин».

Во-вторых, возрождать институт семейного домашнего чтения. Пришло поколение родителей, уже не читавших и сейчас не читающих. Им, которым проще отдать ребенка на откуп самому себе: в гаджеты идти, вместо того, чтобы что-то прочитать или хотя бы дать задание прочитать, а потом это с ребенком обсудить прочитанное. Опять же, где эти детские писатели, которых можно было перечитывать, читать и читать? Понимаете, сколько их было: Бианки, Коцюбинский, Пришвин, Вера Панова, Валентина Осеева. Никогда не забуду ее рассказ «Синие листья», в нем мораль такая: «Надо так дать, чтобы можно было взять». Вот это наука жизни.

Понимаешь, надо о программе литературы тоже думать, надо думать и о домашнем чтении, возрождать этот институт. Конечно, сейчас у нас есть программа «читающая семья», и библиотеки бьются — сами по себе, школа бьется — сама по себе. Наверху да, проекты организовывают, но я не понимаю, чего не хватает, какой-то связки. Нет межведомственного соглашения об этом. А, может быть, потому, что это работает только на бумаге, реально это не работает. Может быть, нет настоящих проводников этой идеи, учителя ужасно перегружены. Их не хватает на это.

— Раиса Павловна, человек читающий — это естественное состояние человека, тип узкого круга людей или цель, к которой должен стремиться каждый?

— Если говорить в формате массовости, то, скорее, это не норма. Если говорить о социальном срезе — к счастью, к этому начался возврат. Можно посмотреть на большие города. Я почти не езжу на общественном транспорте, но когда им пользуюсь в больших городах, стала замечать людей с книжками. Ну и потом электронная книга — сидит в электронной книге или в бумажном варианте. Это становится модным. На мой взгляд, это потихоньку начинает приходить в норму, но, к сожалению, не в школьном возрасте. В школьном возрасте, я думаю, обязательным было чтение из-за обязательного экзамена по литературе, в частности. И программный материал в любом случае надо было знать. Хотя у многих были и свои какие-то другие книги, их читали. Сейчас я читающих людей вижу в возрасте ближе к 30. К этому возрасту они сознательно выбирают чтение, но, дело в том, что человеческая натура формируется в раннем возрасте — вот что печально. А та литература не ложится на современных детей. И тут уже избирательность, уже как воспитан человек, какова его культура воспитания, начиная с семьи. Семья читающая — такие, конечно, есть, но это, скорее, исключение, чем норма.

«Я думаю, что мы должны были прийти к тому, от чего неестественно отказались, выбор будет только между электронной и бумажной книгой».

— Какой формат книги выбираете Вы и как Вы работаете с текстом?

2 РП Иванова

— Для меня, конечно, свято то, что можно держать в руках, листать закладки. У меня свои были правила: я очень многое выписывала из книг, у меня были свои дневники, но не читательские, а я бы сказала – мудрые мысли, которые становились для меня правилами жизни или чертами характера, или поступками. Где-то даже на обложке ежедневников пишу. У меня вот такие дневники (показывает), я к вечеру рефлексирую, обвожу кружочком, что сделала. Это очень важно. И на каждом дневнике у меня есть вот такие разные записи: «Нет ничего достойней для человека образованного, чем уважение к минувшему, благодарная память об учителях наших». Или «Надо не просто давать уроки, а строить спектакль радости». Это же просто изумительно: «Если мечтаешь о радуге, будь готов попасть под дождь». Нормально – после радости неприятности по теории вероятности, наверное, так. «Счастье – это когда утром очень хочется идти на работу, а вечером – очень хочется идти домой. Это когда есть, кого любить, что делать и на что надеяться». Где-то я что-то умное подсмотрела, услышала, прочитала — сразу это фиксирую. У меня эти напоминалки везде и всюду.

У меня на столе всегда лежит поэзия. В сравнении с прозой она мне, конечно, ближе, хотя вокруг меня всегда разные книжки, периодически обращаюсь к учению Канта. Я могу выучить стихотворение за 5 минут и рассказать. У меня, слава Богу, очень хорошая память.

— Вы сказали, что тоже пишете стихи. Как они к Вам приходят?

— Однажды, например, на детском конкурсе «Синяя птица» выступал актер Сергей Гармаш, он прочитал одно стихотворение Геннадия Шпаликова . Оно так на меня легло, что у меня родилось собственное:

Улочка тихая, тропка безлюдная,

Ромашки – цветы под окном.

Дорога к порогу родимого дома

Зовет и зовет день за днем.

Все пусто и мило в краю давнем, детском

Все так первозданно, светло,

И хочется мне той водицы напиться,

Чтоб детство опять ожило.

Босые, голодные, очень счастливые –

А как же, ведь мир на дворе

Отец воротился седой, молчаливый

Но все ж воротился к семье.

Ну как там, папаня, пришлось тебе лихо?

Скажи нам, скажи поскорей!

Отец лишь вздохнул и в окно отвернулся,

Сказал, собрав силы: «Налей»

И мама послушно наполнила кружку,

Тихонько отцу поднесла.

Пей милый, за родину, край наш родимый,

За то, что победа пришла.

(Р.П. Иванова. Напечатано в альманахе «Улица имени победы»)

Помню и другой фрагмент. Мне было 50 лет, мы сидели с мужем, Глебушка спал. Мы с ним сидели утром рано, в воскресенье, мой день рождения. Он как обычно приготовил завтрак, меня позвал, налил себе чай, мне кофе. Он говорит: «Милая моя, я тебя поздравляю…» А я смотрю на Глеба, это было все в одночасье, и начинаю читать стихи:

Вновь октябрь за окном

Звездопад-листопад

Листья пестрым дождем

К нам под ноги летят

И шумят, и звенят, и поют вальс-бостон

Он закружит и нас запоздалым листком…

Смолк последний аккорд,

Тишь, безлюдье вокруг,

Осень жизни пришла к нам с тобою, мой друг.

Это родилось так. Потом я это стихотворение применила к первому сентября, поменяла последние строчки:

С тем листком золотым

В класс притихший войду,

Среди детских сердец

Вновь себя обрету.

Что и откуда – я не знаю. Но вот так приходят стихи.

Глава 5. Принципы жизни

— Какой у Вас основной жизненный принцип?

— Когда у меня спрашивают какой-то жизненный урок, я отвечаю словами Толстого: «Делай, как должно, и будь, что будет». Я их дополнила своим: а как должно? Я отвечу: по совести. Это слово сейчас уже, наверное, такой архаизм, но для меня это самое главное. Это и к вопросу о бунтарстве, и о милосердии, и о справедливости – надо делать по совести. А совесть, она либо есть, либо ее нет. Это мерило честного по отношению и к себе, и к людям, исполнения своей миссии на земле. Зачем я сюда пришла? Вообще зачем я здесь есть? Это совесть. Это мерило. Так я и живу.

— Кого вы можете назвать своими учителями жизни, помимо книг?

Наравне с книгами моими, учителями были, конечно же, мои родители. Это однозначно. Хорошо или плохо — они были первыми моими учителями. Сегодня я могу назвать 4 главных учителей моей жизни: это семья, школа, книги и музыка. Потом прибавились еще учителя — это дети. Это такое все неподкупное, самое искреннее, разумное. Это ребенок и в нем все. Наверное, даже по значимости — сразу после книг. У меня были замечательные учителя. Но очень многое началось с книг.

— Раиса Павловна, если рассматривать Вашу жизнь как книгу, в каком она жанре?

6 РП Иванова

— Конечно, можно было бы сказать «оптимистическая трагедия» и так далее. Да нет, конечно. Я на самом деле эссеистка, я все пропускаю через себя и это, преломив, выражаю в своих стихах… «Подхватим любого из вас, позабыв про себя…»

Все пропущено через себя. И в любом случае, если я когда-нибудь напишу книгу, она будет только о тех людях, которых я назову и называю своими учителями. Наверное, примерно так: «учителей моих прекрасные черты». Это будет так и только с благодарностью. У меня сейчас блог напечатан, готовим уже второе и третье издание, там есть: «Давайте восклицать, друг другом восхищаться»

— В книге Вашей жизни Вас самой даже и нет?

— Абсолютно

— То есть проявление Вашей жизни на этой земле можно увидеть по Вашему вкладу в других?

— Даже не мой вклад в них, а в меня все вкладывали. Так оно и логично. «Богат только тем, что отдал». Это богатство, которое я приобрела, благодаря моим учителям: детям ли, родителям ли, книгам ли. То, что в меня вложили, я потом с великим счастьем раздариваю, и сколько сил моих хватит, я будут раздавать это, если только это будет необходимо.

— Что такое счастье для Вас?

— Самое великое счастье — оказаться необходимой. Я безумно рада, когда ко мне идут, когда ко мне обращаются. Я ведь понимаю, что они не на меня красивую приходят посмотреть. Если во мне нуждаются, и если я чем-то еще могу послужить, то я и рада. А во мне еще очень много нерастраченного — колоссально не растраченного! Сколько я путешествовала, сколько мы видели, сколько по миру поездили! Просто знания мои… память, слава Богу, я очень много помню и знаю наизусть. Очень страдаю только потому, что не преподаю. Но надо уметь себя расходовать.

«Надо научиться расходоваться» — сказала героиня одного из моих любимых фильмов «А завтра была война» по произведению Б. Васильева. Нельзя одновременно хорошо делать много дел. Приоритеты тоже нужно уметь расставлять».

— Что для Вас сейчас является большой целью и смыслом?

— Я обязательно должна построить школу — новое здание гимназии. К 2020 году все-таки это должно произойти…

А основные смыслы жизни заложены в песне моего любимого Булата Окуджавы, я была на его выступлении в Москве, в Лужниках, в 6о — начале 70 годов. Его «Виноградная косточка» — это первое, что я в его творчестве нашла, теперь веточка винограда всегда со мной в кабинете.

Виноградную косточку в теплую землю зарою,

 И лозу поцелую и спелые гроздья сорву,

И друзей созову, на любовь свое сердце настрою.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

Собирайтесь-ка гости мои на мое угощенье,

Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву,

Царь небесный пошлет мне прощение за прегрешенья.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали,

В черно-белом своем преклоню перед нею главу,

И заслушаюсь я и умру от любви и печали.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

И когда заклубится закат, по углам залетая,

Пусть опять и опять предо мной проплывут наяву,

Белый буйвол, синий орел и форель золотая,

А иначе, зачем на земле этой вечной живу?

 

Автор интервью: Орина Новикова

При копировании материалов обязательно размещайте активную ссылку на ludi-knigi.ru с указанием автора статьи

Categories:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.